Людмила Улицкая: "Нужно принять участие в этой гениальной игре"
Фото: Reuters
Людмила Улицкая: "Нужно принять участие в этой гениальной игре"

Людмила Улицкая, одна из самых известных писательниц России, в интервью "Деталям" рассказала об умении евреев смеяться над собой и о том, кому на Руси жить хорошо. А заодно призналась, почему она не хочет в тюрьму. 

Людмила Улицкая. Фото: Reuters

 

- Людмила Евгеньевна, Вы говорили, что, как еврейке, Вам не положено существовать в русской культуре, что в литературе Вы дилетант и даже после выхода нескольких книг вздрагивали, когда Вас называли писателем. А как Вы боролись с этими комплексами? 

- Нет, я нигде не говорила, что еврею не положено существовать в русской культуре - слишком большой и заметный вклад внесли евреи в русскую, да и в любую другую культуру тех стран, куда их приводило изгнание. Речь шла только обо мне лично. С комплексами, как вы называете чувство неуверенности в себе, я не боролась. Я достигла известного успеха как автор, и отношу это за счет расположения звезд на небе, а не за счет своих усилий по борьбе с комплексами. Это характерологические особенности: одни в себе более чем уверены, другие, как я, сомневаются… 

- Герой романа "Зеленый шатер" Виктор Юльевич говорит: "Еврейские мальчики особенно чувствительны к русской литературе". А как объяснить, что еврейская девочка оказались так же восприимчива к русскому языку? 

- Это, скорее, шутка из уст грузина, преподавателя русской словесности. Что же касается евреев, это не требует никакого сложного объяснения. Люди Книги тем и заняты, что читают и пишут книги. На том языке, который знают. Мой язык - русский. А мой прадед писал на иврите комментарии к Торе, и после его смерти мой дед отнес в синагогу целый ворох его зафиксированных размышлений по поводу Торы. 

- Переплетение трагического с комичным в Ваших книгах - явление нередкое… 

- Это довольно распространенное мировидение евреев. В ХХ веке был широко распространен, и до сих пор не перевелся, жанр еврейского анекдота. Это изумительно интересное явление и филологическое, и психологическое, и в нем отражается замечательное качество еврея - умение посмеяться над собой, умение находить в драматическом смешные оттенки, а в самом смешном - признаки высокой драмы… Кстати, это свойственно в большой мере литературе на идише, Шолом- Алейхему, например. И даже в творчестве такого выдающегося еврейского писателя, как Фридрих Горенштейн, писателя высокого драматизма, можно найти и этот горький смех над самим собой… 

- Алексей Герман работал над картиной "Трудно быть богом" около 14 лет и боялся умереть до ее завершения. А один из Ваших романов писался, с перерывами, 17 лет. Повесть "Веселые похороны" - 7 лет. Вас подобные мысли не посещают, когда Вы беретесь за роман? 

- Да, это я понимаю. Когда я заканчивала роман "Даниэль Штайн, переводчик", то очень внимательно следила за цветами светофоров. Не хотелось погибнуть под машиной, не закончив книгу. 

- Тонино Гуэрра вспоминал, что, когда умирал его отец, ему было безумно интересно наблюдать за ним. Он даже завел маленький блокнот, куда тайком заносил самые важные наблюдения. В свое оправдание он говорил, что много раз с ужасом осознавал, насколько нелепо и гадко его поведение, однако чувствовал, что все это происходит помимо его воли, словно он страдает неисправимым пороком. Ему казалось, что все служит лишь материалом для будущего рассказа, романа или сценария. У Вас есть такой блокнот и бывает ли Вам неловко за него? 

- Книжечки есть, накопились больше чем за сорок лет, я как раз сейчас начала их разбирать, потому что возраст подталкивает к этому внимательному просмотру жизни. Тонино Гуэрра не представляется мне эталоном писателя. Я была с ним знакома на старости его лет, и он восхитительно радовался футболу по телевизору, каждому забитому голу. Это говорило о том, что вкус к жизни у него нисколько не потерян, если он может так радоваться в столь незначительной ситуации… Что касается моих старых записей, некоторые записи давних лет у меня вызывают недоумение: как, неужели я так думала? Так чувствовала? Это говорит только о том, что человек в течении жизни способен меняться. Но способен и не меняться… 

- Расскажите про Тонино Гуэрра. По-моему, он был сказочник, волшебник. Что они вытворяли с Феллини! 

- Нет, мне нечего рассказывать. Я была у него в доме однажды. Кроме нас, там было еще два десятка кошек, что, на мой взгляд, многовато. Он показал мастерскую и скульптурный сад умеренного качества. Подарил большую работу, трафарет на ткани. Вот и все. Что же касается его сценариев, они не имеют, на мой взгляд, никакой ценности, кроме той, что Феллини взял их за стартовый толчок для работы. 

- В уже упомянутом "Зеленом шатре" Вы касаетесь темы детства. Ясно, когда оно начинается, но когда оно заканчивается? Когда закончилось ваше детство? 

- Это весьма условная точка - конец детства. У некоторых людей детство проходит, а взросления не наступает. Одна из главных тем романа - цивилизация личинок, не прошедших этапа взросления. На языке биологии - метаморфоза. На языке культурной антропологии - инициации. Я человек довольно раннего взросления. Но у меня есть такая точка зрения, что существует некий константный возраст, в котором человек рождается и умирает. Пока он маленький, он дорастает до своего возраста, а войдя в него, в нем и останавливается. Моя мама говорила, что ей от 18-ти до 21-го. И к моим пятнадцати она уже понимала, что по этому константному возрасту я старше ее. Это так и было. Она была умной и очень юной и по реакциям, и по поведению, и это понимала. И рано ушла… 

- А что открывается лишь с возрастом? 

- Я еще немного поживу, а потом скажу. 

- Вы говорите, что "личиночный мир" превращает созидателей и строителей жизни исключительно в ее потребителей. Не кажется ли Вам, что "неделание" порой лучше обратного? Вы говорите, что в жизни все уже переигралось. Если Творец уже все сотворил, а мы не создаем ничего нового, а лишь копируем, то не лучше ли созерцательная пассивность, чтобы не нарушать гармонию? 

- Возможно, что в мире ничего нового не происходит, и прав Экклезиаст. Но зато происходит, и еще как, в отдельно взятой жизни отдельного человека. Это и есть пожизненное задание: увидеть, понять, полюбить, пострадать, принять участие в этой гениальной игре. Лично у меня - огромное чувство благодарности к Творцу за предложенные возможности. Что же касается гармонии, она тоже подвижна, как и весь наш мир. 

- "Детство 45-53: а завтра будет счастье". В этой книге удивительно, что, несмотря на весь происходящий ужас военного и послевоенного времени, у людей были надежды, чего сегодня в России нет. Как Вы сами говорите: "Россия сегодня живет лучше, чем когда-либо. Но у всех ужасное настроение. Все ожидают катаклизмов, неприятностей, несчастья. В послевоенное время, напротив, говорили: "Сейчас нам трудно и плохо, а завтра будет очень хорошо. Счастье будет завтра". Что отличает русских среди других народов? 

- Русских отличает в большой степени умение создать невыносимые условия жизни для себя, и в этих невыносимых условиях порождать гениев в статистически большом количестве, а также и уничтожать их в тех же статистически огромных количествах. 

- Не так давно мы говорили с Глебом Павловским, и он сказал, что Россия очень трудна для долгой жизни, в ней надо либо умирать молодым, либо не чувствовать изменений - быть туповатым. А где в России комфортно и кому? 

- Комфортность - очень странное измерение. Ежели кто хочет комфорта, то надо немедленно из России уезжать. Она не страна комфорта. Она страна огромных трудностей, крайней общей бесчеловечности и выдающихся гениев человечности. 

Хотела привести пример, и поняла, что два лучших примера - немец доктор Гааз и еврей Владимир Павлович Эфроимсон… Это шутка, конечно. Огромное количество гениев дала Россия - Менделеева и Вернадского, Кольцова и Вавилова, Чижевского и Колмогорова. Судьба некоторых весьма трагична. 

Но при этом я должна признать, что в моем окружении я встречаю потрясающе талантливых, нравственных, прекрасных людей. Иногда приходит в голову, что их больше, чем где бы то ни было. Но это скорей всего от устройства оптики - западных людей мы хуже понимаем, потому что всегда есть и культурный, и языковый барьер. А на вопрос "Кому на Руси жить хорошо?" ответил поэт Некрасов, а Кирилл Серебренников в своем недавнем спектакле перевел эту поэму на современный язык… Цитирую Некрасова: 

Роман сказал: помещику,

Демьян сказал: чиновнику,

Лука сказал: попу.

Купчине толстопузому! -

Сказали братья Губины,

Иван и Митродор.

Старик Пахом потужился

И молвил, в землю глядючи:

Вельможному боярину,

Министру государеву.

А Пров сказал: царю… 

- Что должно произойти, чтобы Вы навсегда уехали из России? 

- Выгонят - уеду. Мне в России очень интересно. Я довольно много времени провожу в Европе. Комфортно, между прочим. Но есть ощущение, ничего не могу с этим поделать, что живая жизнь, насыщенная, страшноватая порой, но острая и яркая, происходит в России. 

- Вы говорите, что с годами все меньше боитесь. Ваша жизненная установка: от страхов нужно избавляться. От каких страхов Вы смогли избавиться? 

- Я совершенно избавилась от одного очень мелкого страха - страха не понравиться. 

- Вновь перечитала Ваши "Диалоги" с Ходорковским. Знаю, что Вы так же вели переписку с заключенным, который сидит за убийство (он написал книгу, а Вы читали ее). Откуда у Вас такой интерес к людям, прибывающим в неволе,? Сейчас Кирилл Серебренников под домашним арестом. Не думаете начать переписку с ним? 

- Во мне сильно сострадание. Не от высокой морали, а от подвижности воображения: мне очень легко почувствовать себя в шкуре другого человека. И потом я с детства не люблю власти, как институции, и состояние человека, вынужденного 24 часа, и месяц, и год находиться в чужой власти мне кажется непереносимым. Лучше смерть. Если бы у Кирилла была охота переписываться, я бы с радостью взялась за это дело. Но он под домашним арестом, и общаться с окружающими ему запрещено. В этом смысле хуже, чем тюрьма. 

Когда Юлий Даниэль отсиживал срок за издание своих произведений за рубежом, ему много писали, и он отвечал замечательными письмами. Потом вышел огромный том этой переписки. Потрясающе интересный. 

- Подвластность в русской литературе осталась? 

- Я не знаю. Надо мной никакой власти нет. Никогда в жизни у меня не было начальников (кроме одного короткого периода, когда я работала в театре, и был главный режиссер, распоряжения которого я выполняла) и подчиненных. Но я не долго проработала на службе. 

- Дина Рубина мне однажды сказала: "Посидеть бы в израильской тюрьме, да в одиночку. Посадите хоть на пятнадцать суток, для творческого сосредоточения". А какая писательская мечта у Вас? 

- Нет, в соседнюю камеру я не хочу. Более того, я подозреваю, что Дина Рубина пошутила. А я живу в такой стране, где так шутить невозможно. Как-то совсем не смешно. А побыть одной прекрасно. Для этого я уезжаю в одну итальянскую деревню, где и сижу в точно дозированном одиночестве, поскольку в двух минутах от дома живут мои русские друзья, готовые разделить со мной и обед, и мысли, и прогулки. 

Таша Карлюка

counter
Comments system Cackle