6 января в Будапеште умер режиссер Бела Тарр. Ему было 70 лет. Формально у Тарра не было статуса прижизненного классика: его фильмы не пользовались успехом на фестивалях, он почти не работал за пределами родной Венгрии. Зато синефилы давно признали режиссера иконой авторского кино. Среди поклонников Тарра - Джим Джармуш, Сьюзен Зонтаг и Гас Ван Сент, под его влиянием полностью перепридумавший свой стиль. Антон Долин рассказывает о наследии режиссера, которое человечеству еще предстоит оценить.

Просятся банальности: "Кинематограф понес утрату…" Но Белу Тарра кино потеряло в 2011-м, когда тому было всего 55 лет. Сняв свой девятый полнометражный фильм "Туринская лошадь", венгерский режиссер объявил об уходе из профессии. Слово он сдержал. Открыл на несколько лет киношколу, получил несколько почетных наград, участвовал в собственных ретроспективах, но ничто не изменило его убежденности: самое важное сказано, добавить нечего.

Финальная картина мастера была во всех смыслах "окончательной". Ее основа - апокриф о Ницше: на улице в Турине философ преисполнился сочувствием к измордованной извозчиком лошади, и это свело его с ума. Концепция "смерти Бога" лежит в основе этой грандиозной и одновременно минималистской фрески, уложившейся в тридцать монтажных склеек. Все ее действие ограничивается одной фермой где-то в восточноевропейском захолустье, а набор действующих лиц - сухоруким крестьянином, его дочерью, их случайным гостем и собственно лошадью. Тема при этом более чем глобальная: исчезновение, истаивание мира. Мне повезло тогда встретиться с Тарром и поговорить. Процитирую то интервью, опубликованное на Colta.ru.

Апокалипсис должен быть огромным, громким, значительным событием. Но в моем фильме конец света наступает тихо, незаметно, в полной тишине. Наступает ничто. Апокалипсис - это что-то, а мой конец света - ничто, понимаете разницу? Смерть - самое страшное из явлений. Я видел не раз, к сожалению, как умирает человек или животное. Знаете, что самое ужасное в смерти? Кажется, будто ничего особенного не происходит, а при этом твое сердце разбито и мир исчезает.

Картины Белы Тарра идеально подходят для пародий и издевок над авторским кино. "Фестивальным" его называть некорректно: особых успехов на фестивалях у режиссера не было, в Каннах его "Человека из Лондона" не поняли, "Туринской лошади" неохотно дали в Берлине "Серебряного медведя" - второе место. Тарр мог бы быть персонажем "Южного парка" - эдаким архетипическим безумным творцом, понятным только интеллектуалам и смешным для остальных. Экстремально сложный для иностранцев венгерский язык, хмарь постсоциалистической разрухи, вечное ч/б, бесконечно длинные и неизменно депрессивные кадры, виртуозность которых угнетает; самый знаменитый фильм режиссера, феноменальное "Сатанинское танго", снимался семь лет и длится больше семи часов. Но это если не смотреть, а читать описания. При личной встрече с кинематографом Тарра восприятие меняется.

Принято считать, что свой гипнотический стиль режиссер нашел и зацементировал в "Проклятии" 1988-го - первой из пяти канонических картин. Красота - то есть визуальное совершенство кадра, за которое обычно отвечал берлинский оператор Фред Келемен - в этих фильмах органично сосуществует с неизъяснимым уродством распадающегося мира. Метафизика смысла - обычно смутного - воплощается в убожестве скудного быта. Лаконичные диалоги, подзвученные дикой музыкой Михая Вига, сигнализируют о неспособности героев объясниться даже друг с другом, не то что со зрителем, - практически как в пьесах Сэмюэла Беккета. А еще там "ничего не происходит" и все время идет дождь. В любом случае, пересказ сюжета не дает даже приблизительного представления об опыте, который предлагают сами фильмы.

Конечно, заворожить удается не всех. У аудитории может даже возникнуть чувство, будто автор над ней издевается; недаром Тарр утверждал, что все его фильмы - комедии. Тем не менее они могли ощущаться и как откровение. Так их увидел Гас Ван Сент, пересмотревший свои взгляды на искусство после встречи с кинематографом неуступчивого венгра: под его влиянием родились на свет "Джерри" и "Слон", принесший американскому режиссеру "Золотую пальмовую ветвь". Знал ли об этом сам Тарр? Не факт.

Вряд ли случайно "Сатанинское танго" рассказывает о лжепророке Иримиаше: агент спецслужб и мошенник, он является к односельчанам как мессия - с обещанием отвести их в светлое будущее. Большим идеям Тарр не доверял, в том числе в искусстве. Да и к любым попыткам формулировать месседж его картин относился чрезвычайно иронично.

В этом он был солидарен со своим другом и неизменным сценаристом Ласло Краснахоркаи, создателем не менее культового одноименного романа-первоисточника. Вплоть до ноября 2025-го писателя представляли как "соавтора Белы Тарра", но сейчас он даже более знаменит: свое дело сделала Нобелевская премия по литературе. Хоть и запоздало, специфическое дарование Краснахоркаи было оценено и стало достоянием человечества, а не только секты ценителей.

Случится ли когда-либо то же самое с фильмами Тарра, сказать трудно. Хотя романам Краснахоркаи они конгениальны. Более того, "Сатанинское танго" и "Гармонии Веркмейстера" - редчайшие случаи адекватной экранизации новаторской литературы ("Проклятие" и "Туринская лошадь" сняты по оригинальным сценариям писателя). Длинный кадр и непрерывно-бессюжетное повествование Тарра безупречно соответствуют нестерпимо длинной фразе Краснахоркаи и его манере не делить текст на абзацы.

В 1990-х синефилы возвели режиссера в ранг иконы - святого "чистого искусства". Несомненно, от Голливуда и коммерческого кино Тарр предельно далек, но бесплодны и его сравнения с негласно канонизированными классиками модернистской эпохи, которые тоже любили черно-белое изображение и сложные кадры - Дрейером, Брессоном или Антониони. В его фильмах нет веры в цельность и единство какой-либо жизненной философии, нет стремления к так называемому величию, а, напротив, царит внимание к незначительным деталям, маленьким людям и даже животным - той же лошади. Библейская притча мила ему не меньше, чем игра в жанровый нуар, - об этом напоминают псевдомелодраматическое "Проклятие" и псевдодетективный "Человек из Лондона". Лексикон "серьезного кино" режиссер использовал для вопрошания и сомнения, а не для велеречивых ответов на вечные вопросы. Возможно, сказалась целительная прививка советским проектом, полученная в молодые годы.

Путь, пройденный Тарром, чрезвычайно интересен. Он начинал как социальный реалист, чьи живые фильмы с непрофессиональными актерами были близки к документалистике. На самом деле, "Семейное гнездо" (1979) или "Люди из панельного дома" (1982) до сих пор превосходно смотрятся, впечатляя спонтанностью и естественностью интонации. Потом случился перелом: для телевидения Тарр поставил свою версию важнейшей пьесы о власти - "Макбета" (тот же 1982-й), где была всего одна склейка, и встал на заведомо проклятый цензорами путь формализма. Союзничество с Краснахоркаи, Вигом, Келеменом и Агнеш Храницки - монтажеркой и женой режиссера - помогло ему устоять под валом саркастической критики. Ближе к концу ХХ столетия они вдруг оказались идеальными хроникерами переменчивой эпохи - превращения Венгрии в совершенно другое государство. Однако политическая трактовка "Проклятия" или "Сатанинского танго" была лишь одной из возможных и, по мнению самого Тарра, отнюдь не основной. Вернусь к интервью.

Когда я начинал, меня интересовали социальные проблемы: я был молод и думал, что смогу изменить мир, победив противников и сломав все преграды. Прошло время, и мне пришлось понять, что проблемы гораздо сложнее: они носят онтологический или даже космический характер. А сегодня у меня осталась единственная мысль: тяжко жить, и я не знаю, что предпринять и что меня ждет. Уверен я лишь в одном: конец близок.

Историей успеха творческая биография Тарра так и не стала, несмотря на восторги отдельных интеллектуалов - например, Сьюзен Зонтаг утверждала, что хотела бы пересматривать "Сатанинское танго" ежегодно. Его единственная попытка выйти за кинематографические пределы Венгрии - тот самый "Человек из Лондона", международная копродукция с Тильдой Суинтон - провалилась. За режиссером закрепилась стойкая слава певца депрессии. Мне больше нравится считать его поэтом безнадеги. Его образы обретают дополнительный объем именно в тот момент, когда автор и аудитория вместе с ним доходят до тупика, предела. Как будто в этот момент фильмы стучатся в глухую стенку, силясь расслышать за ней приметы иной реальности или хотя бы возможности внешнего взгляда на нашу.

Я счастлив, когда кто-то мне говорит: "Ваш фильм печален и депрессивен, но он полон энергии и силы, которые сделали меня счастливым". Будь я пессимистом, я бы не снимал кино! Пошел бы и сразу повесился, как должен поступить подлинный пессимист. А я верю, что кто-то пойдет смотреть мой фильм через двадцать или даже пятьдесят лет. Что это, если не оптимизм? Особенно учитывая нынешнее состояние мира…

Эти слова были сказаны полтора десятилетия назад. Неизвестно, как Бела Тарр - атеист, левак и либерал, с ужасом воспринявший "правый поворот" политики - прокомментировал бы состояние мира сейчас, в 2026-м. В последние годы ему было не до политических деклараций: он боролся с болезнью, которая унесла его жизнь. А нам остались фильмы, которые человечеству еще предстоит по-настоящему рассмотреть и хотя бы отчасти понять.