Zahav.СалатZahav.ru

Четверг
Тель Авив
-null+19

Салат

А
А

Вениамин Смехов: Это были годы еврейских страхов…

"Еврейская тема звучала, но не доминировала, хотя вся большая семья собиралась у нас по еврейским праздникам, в детали которых меня не очень посвящали".

02.04.2020
Veniamin Smekhov
Фото: Wikipedia

О "коммунальном" еврейском детстве, феномене Таганки и ее защитниках, стоицизме Любимова и славе Высоцкого, гастролях в Киеве и успехе "Мушкетеров" - в интервью с гостем фестиваля "Лимуд" - актером, режиссером и литератором Вениамином Смеховым.   

- Ваше детство пришлось на годы борьбы с космополитизмом и "дело врачей". В семье как-то звучал еврейский вопрос или ничто не омрачало чувство принадлежности к новой исторической общности - советскому народу?

- Я нежно отношусь к детским годам, проведенным в коммуналке в центре Москвы - "на 38 комнаток всего одна уборная", как пел Высоцкий. И та - напротив двери нашей 16-метровой "квартиры".

Отец мой был профессором, математиком-экономистом, а мама - врачом-терапевтом, заведующей отделением. Раннее детство действительно совпало со второй волной сталинских репрессий - помню, как с нашего этажа внезапно исчезла семья Шнитманов, и мне сказали, что они уехали в командировку в Казахстан.  

Еврейская тема звучала, но не доминировала, хотя вся большая семья собиралась у нас по еврейским праздникам, в детали которых меня не очень посвящали. Хотя, благодаря двоюродному брату Яше, я знал, например, почему должен вытаскивать из-под задницы дедушки мацу в вечер Песаха. Кроме того, родители иногда шептались на идише, не говоря уж о бабушке и дедушке, поэтому идиш для меня - некий узнаваемый музыкальный элемент в разговорной речи.  

Это были годы еврейских страхов, иногда доходивших до меня за семейным столом в виде причитаний деда: "Я не веру, я не веру, Лазарь не позволит". Что и кому мог не позволить Каганович - такой же мерзавец, как и все они там наверху?! 

Помню, в 1947-м, из Гомеля приехал другой дедушка - Моисей - похожий на Деда Мороза со своей белой бородой. Одно впечатление кинокадром проносится в моей памяти. Пятница, наши окна, выходящие на Вторую Мещанскую, по которой идет поток людей в тюбетейках в единственную тогда в Москве мечеть. В это же время дедушка в ермолке накладывает себе на голову и предплечье какие-то перевязки, поднося что-то к губам, а рядом домработница - тетя Настя, которая шепчет "Господи, помилуй", и собирается, как мне тогда казалось, в цирк - на самом деле, она шла в церковь…

- Потом было Щукинское училище, год в Куйбышевском театре и возвращение в Москву, где в 1964-м открылась любимовская Таганка. Феномен Таганки - в чем он? Это время появления целой плеяды выдающихся режиссеров - от Товстоногова до Ефремова, и множества великолепных актеров. И все-таки Таганка всегда стояла особняком. Почему вам позволяли больше, чем другим?

- Шут его знает. Эти игры властей остаются для нас загадкой, а вокруг всего загадочного всегда роятся слухи. Могу лишь сказать, что по понятиям Древней Греции Любимов был титаном, и я - свидетель его поистине титанической стойкости, когда издевались над ним и его спектаклями. Многие свои рассуждения он с горьким юмором сопровождал рефреном, мол, я-то в войну служил в ансамбле НКВД, так что их знаю. На самом деле он их не знал, поскольку в ансамбле служили Шостакович, Дунаевский и Юткевич, а не церберы от культуры.  

Конечно, у Любимова была защита. Мы обсуждали когда-то с Булатом Окуджавой золотой век Таганки, и он заметил, что спектакли могли быть удачными или не очень, но театр всегда слыл клубом порядочных людей. И этот клуб защищали крайне важные для власти люди - физики-ядерщики, академическая элита, главные лица советской науки и спорта, поэтому просто так разделаться с Любимовым не получалось. Тем не менее, были запрещенные спектакли и были спектакли купированные - цензура работала безотказно, жестко и, чаще всего, глупо. Глупость эта весьма помогала, позволяя с помощью подтекста обходить запреты. Сейчас сложно представить, что творилось, например, когда Высоцкий пел в "Добром человеке из Сезуана":

 

Власть исходит от народа,

Но куда она приходит

И откуда происходит,

До чего ж она доходит?

 

Что за митинг? Живо слазьте!

Кто-то спрашивает что-то,

Задает вопросы кто-то

Почему-то отчего-то.

 

Тут, конечно, дали власти

Очередь из пулемета,

И тогда свалился кто-то

Как-то сразу, отчего-то

Повалился наземь кто-то.

 

Власти ходят по дороге -

Кто лежит там на дороге?

Кто-то протянул тут ноги,

Труп какой-то на дороге...

Эй, да это ведь народ!..

 

Что касается руки в ЦК, то у Любимова ее не было, но… на самом верху были люди, благодаря которым страна увидела "Андрея Рублева" Тарковского, познакомилась со спектаклями  Таганки, "Современника", Анатолия Эфроса.

Мы знали этих людей, я приятельствовал с выдающимся дипломатом, интеллектуалом Евгением Самотейкиным - референтом Брежнева, сидевшим на этаже генсека на Старой площади. Многие его коллеги удостоились гораздо большего внимания, стали членами ЦК, а Евгений Матвеевич так и остался референтом. Можно вспомнить помощника генерального секретаря Георгия Цуканова, который, насколько я знаю от Олега Табакова, помогал "Современнику", помощника по международным делам Андрея Александрова-Агентова и некоторых других. К слову, для "Современника" сам Любимов был очень дорогим человеком, поскольку выступил на каком-то худсовете в защиту спектакля "Голый король", и это запомнили. 

- Вы дружили с Владимиром Высоцким с 1964 года, написали о нем книгу. Его обожала публика, но любили ли коллеги - почти небожитель, обладатель собственного "Мерседеса", человек, объездивший полмира. У него было много недоброжелателей?

- Прямой ответ на ваш вопрос очень прост. "Нет, милости не чувствует народ: твори добро - не скажет он спасибо", - сказал Пушкин в "Борисе Годунове". И продолжил: "Живая власть для черни ненавистна, они любить умеют только мертвых".

Мы знаем это по судьбам наших кумиров. Прижизненная слава Гете не снилась нашим поэтам, даже кажущаяся благосклонность властей к Вознесенскому и Евтушенко была чревата постоянной опасностью потерять всякую возможность быть напечатанным.

Другое дело, что творцы гражданской поэзии тоже умели манипулировать. Да, поэты-лирики не могли написать подобно Евтушенко "Братскую ГЭС", но в этой замечательной поэме антисталинизма больше, чем в любом стихотворении Беллы Ахмадуллиной. А как писал Роберт Рождественский о родине страха?      

Мы учились бояться еще до рожденья.

 

Страх державный 

выращивался, как растенье. 

………Был он в наших мечтах и надеждах далеких. 

В доме вместо тепла. 

Вместо воздуха - в легких! 

Он хозяином был. 

Он жирел, сатанея... 

Страшно то, что без страха 

Мне гораздо страшнее.

 

Это грань нашей жизни, и жизни Высоцкого в том числе. Недоброжелателей своих он хорошо знал, но не помню, чтобы это отражалось на его самоощущении. Слишком ярок был главный парадокс его личности - самый запрещенный и самый знаменитый поэт. Не просто знаменитый, а любимый, и не просто любимый, а необходимый для здоровья общественного организма.

Несмотря на то, что я одно время был очень близок к Высоцкому, мы сидели в одной гримерной и разделяли общие пристрастия - так вот, несмотря на это, у меня и Валеры Золотухина была потребность называть его на вы. Что касается враждебности в театре - об этом много написано с некоторым преувеличением, но Володя действительно иногда сторонился общения с актерами.  Вообще, в последние годы в театре на Таганке ему был дорог, во-первых, сценограф Давид Боровский, а во-вторых, - Любимов.   

Надо было видеть, как прощались с Высоцким - сотни тысяч людей в олимпийской Москве шли густой рекой от Зарядья к театру на Таганке. Мы видели его поклонников на крышах домов вокруг Таганской площади… 

- С Киевом тех лет связаны какие-то воспоминания?

- В первый раз в Киев меня позвал как раз Высоцкий - он хотел купить "Жигули", которые полагались бабушке - маме его отца - Семена Владимировича. Но в Киев мы тогда не выбрались, а через пару лет, после женитьбы на Марине Влади, Володя ездил уже на совсем других машинах.  

Киев связан для меня с незабываемыми гастролями осенью 1971 года. Мы разбили слухи о грядущем провале, о том, что этот город глух к настоящему искусству, и единственной удачей в его эстрадной биографии был концерт Шаляпина в 1900-лохматом году.

Помню двойной заслон дружинников в день нашего спектакля и замечательный вечер дома у Виктора Некрасова - с Любимовым, Высоцким, Хмельницким и Дыховичным. Помню академиков Глушко и Патона, которые вытягивали к себе Володю - такие нелегальные концерты были тогда популярны. Помню, как мы с Высоцким, Хмельницким и Золотухиным выступили в одном из институтов Академии наук и на базе "Динамо-Киев" в Конча-Заспе, где познакомились с Лобановским и Володей Веремеевым - по словам Высоцкого, единственным интеллигентом среди великих футболистов. Один выезд был к сыну первого секретаря ЦК КПУ Шелеста - Виталию, он был тогда членкором, зам директора Института теоретической физики.        

Киев для меня - это и знакомство с Юрием Тимошенко и Ефимом Березиным - неподражаемыми Тарапунькой и Штепселем, которых очень любил Любимов. Кстати, мы до сих пор дружим с Аней Березиной-Каневской - дочерью Ефима Березина и женой актера Леонида Каневского.

- Вениамин Борисович, правда ли, что Высоцкий привел вас в кино в 1968-м?

- Да, по его просьбе сценаристы Дунский и Фрид написали для меня роль барона Краузе в фильме "Служили два товарища". Получились два дуэта - Янковский и Быков играли красных товарищей, а мы с Высоцким - белых. Я не горел желанием сниматься, но… Володя показал два билета до Одессы.

Добрались до Измаила, приезжаем на съемочную площадку и слышим, как режиссер командует в громкоговоритель: "В честь прибытия знаменитых артистов Владимира Высоцкого и Вениамина Смехова - ура!". Отсняли материал, а через пару месяцев режиссер снова вызывает - усы барона Краузе выглядели как у затрапезного генацвале, пришлось от них избавиться. А когда в третий раз приходит телеграмма от директора картины, я совсем взъелся, но, делать нечего… Прилетаю в Одессу - никто не встречает, один Володя стоит, с ноги на ноги переминается. Оказывается, съемки закончились, просто Высоцкий решил сделать мне подарок - показать Одессу.     

- Не обидно, что миллионам запомнились именно в роли Атоса?

- И здесь не обойтись без Высоцкого. Дело в том, что "Мушкетеры" и "Место встречи изменить нельзя" снимались в одно и то же время на Одесской киностудии - и две премьеры прошли почти одновременно. Так вот, Высоцкий сказал тогда: наш с тобой настоящий, большой успех - это Таганка. Что касается фильмов - это просто удача, которую нельзя сравнить с тем, что делал Шукшин или делает Тарковский.

Прошли годы - и все изменилось. О Таганке сегодня говорят - да, слышал, это там где Высоцкий играл? А еще Демидова, Смехов, Хмельницкий, Золотухин, и о 100-летии Любимова - что-то слышал, да.       

Стало быть, Таганка ушла в раздел удач, а "Мушкетеры" выдвинулись в область успеха. Сегодня я общался с умнейшей, талантливейшей художницей и ученой - мы профессионально поговорили  об искусстве, а потом она стыдливо признается: на всю жизнь - вы мой любимый Атос. И это просто атас. Или удача, выросшая в успех, и то - до определенного времени - для молодых людей "Мушкетеры" - уже не культовый фильм.

- Почему, на ваш взгляд, все продолжения мушкетеров были приняты весьма прохладно? Тот же режиссер, те же актеры… Нельзя вступить в одну реку дважды?  

- Я не киновед, поэтому разносолы всех этих продолжений мне не очень интересны. Сниматься было приятно и в первом фильме, и в последующих, а что касается монтажа - в "Возвращении мушкетеров" он явно неудачен.

- Помните первые гастроли в Израиле?

- Шел 1990-й год, Таганка приехала на Международный фестиваль искусств в Иерусалиме - генеральный директор, актер и режиссер Одед Котлер открыл все двери для нашего театра. Вся труппа была в восторге от страны, антисемиты вообще не хотели уезжать, так им понравилось.  

Помню, что Котлер упросил Любимова (кстати, гражданина Израиля) не привозить "Мастера и Маргариту" - это стало неприятным цензурным моментом, тем более, что в это же время другой театр ставил в Иерусалиме "Бориса Годунова" с крестами и соответствующей сценографией.

После спектакля Любимов представил меня Котлеру - еврея, сыгравшего Воланда. Одед тогда просил остаться в стране, предлагал выделить учителя иврита, сулил возможность ставить спектакли при помощи переводчика, а лет через пять, овладев языком, я, по его мнению, стал  бы уже ивритоязычным актером и режиссером. Закончилось все тем, что я поставил "Дон Кихота" в театре "Хан" в Иерусалиме, и "Али Бабу" на иврите - для международного детского фестиваля в Хайфе.     

С тех пор в Израиле бываю регулярно - привозил спектакль по Евтушенко "Нет лет", гастролировал с концертами, представлял с дочерью Аликой музыкально-поэтическую программу "12 месяцев танго", идущий на малой сцене Таганки спектакль "Флейта-позвоночник", и многие другие наши проекты, которые, надеюсь, доставили радость зрителям.        

Беседовал Михаил Гольд

Источник: Хадашот

Читайте также