Zahav.СалатZahav.ru

Воскресенье
Тель Авив
+17+10

Салат

А
А

Слушай, Израиль!

Это был мой последний рабочий день. Снимаем мы мужичка, главного повара гостиницы "Дан Панорама", а в соседней комнате кто-то мычит.

lai
Фото: Открытый телеканал

В 1996 году я решил уволиться с телевидения. Это был мой последний рабочий день. Снимаем мы мужичка, главного повара гостиницы "Дан Панорама", а в соседней комнате кто-то мычит. 

Тут повар прерывается и кричит в стену: 

- Папа, они тебя все равно снимать не будут! 

Мычание прекращается. 

Я спрашиваю: 

- А зачем ему сниматься, вашему папе? 

- Он хочет рассказать о своей жизни, - говорит повар. - Может, сделаете вид? Так, для блезира поснимайте, чтобы у него давление не поднялось… 

- Рабочий день закончился, - отрезает мой оператор Ави и начинает собирать оборудование. (У них, на телевидении, это было железно - 7 часов работы, два обязательных перерыва и на все "положить". Собственно, поэтому я и увольнялся, ничего нового там уже нельзя было сделать.) 

Стало мне больно, достал я свою камеру-мартышку и сказал сыну-повару: 

- Мне торопиться некуда. Показывайте папу. 

Заходим в полутемную комнату. На кресле качалке сидит старик и смотрит на меня круглыми глазами. Повар говорит: 

- Папа, познакомься, это самый известный режиссер. 

- Это было сразу после войны, - начинает старик, еще прежде, чем я успеваю сесть. - А это увидят люди? - подозрительно кивает на камеру. 

- Обязательно, - говорю. - Это она выглядит как мартышка. Но это профессиональная камера, дедушка. Говорите! 

- Так вот, - говорит старик, - мы ездили по Польше, искали сирот. Мы постановили в нашем киббуцном движении, что должны успеть раньше религиозных. Те ведь тоже искали. Мы хотели, чтобы не заморочили они детям головы. Я-то знал, что такое религия, я жил и родился в Польше, в религиозной семье. Но вовремя одумался… 

Так вот, приезжаю я в один монастырь под Краковом. Проводят меня к настоятелю. Говорю ему, так и так, я из Израиля, ищу детей-сирот, хотим их вернуть на нашу историческую родину. 

Он мне говорит: 

- Садитесь, попейте нашего чая травяного. 

Сижу, пью чай, а он рассказывает: 

- Да, - говорит, - есть у нас еврейские дети… скрывать не буду… Наш монастырь брал детей. Настоятеля соседнего монастыря повесили, когда узнали… я боялся… но когда до дела доходило, не мог отказать. Ну, сами посудите, приходят евреи в монастырь. Тихо, ночью, чтобы никто не видел. Стучат в окно. 

Открываю. Они заходят, с ними их сынок маленький, еле на ножках стоит. Завернутый в пуховый платок, только глаза видны. Возьмите, говорят, завтра нас увозят. И вижу как мама ему личико открывает, волосики разглаживает и целует его, целует, чувствую, как прощается. И знаю я… они не вернутся… Ну, как тут не взять?!.. Беру. 

- Спасибо вам огромное, - говорю настоятелю, - вы настоящий праведник! 

А он мне говорит: 

- И так, бывало по 5-6 за ночь… Идут и идут. Я боюсь. Но беру. И братья в монастыре - они все про это знали. И молчали. Ни один не проговорился. 

- Спасибо вам, спасибо, - повторяю. - Вам и всем братьям монастыря… Спасибо, что сохранили наших детей. 

- А теперь вы приехали их забрать, - он продолжает. 

- Повезу их на родину, - говорю. 

А он мне говорит: 

- А как вы их отличите, детей ваших? 

- Что значит, как отличу? - спрашиваю. - У вас же списки остались?! 

- Нет, - говорит, - нет никаких списков. Мы никаких списков не составляли. А если бы их нашли, не дай бог?! 

- Послушайте, - говорю, - спасибо за спасение детей, конечно, но я без них не уеду. Покажите мне их. Я их заберу. И все. 

- Вы что ж, насильно их заберете? 

- Почему насильно, я им все объясню… 

- Они ничего не помнят, что вы им объясните? 

- Что у них были другие родители, - говорю, - что они наши дети…

- Мы их давно уже считаем нашими! детьми, - говорит. 

- Но они наши дети! 

- Докажите! - говорит. 

- Есть у наших детей, - говорю, - одно отличие… 

- Это наши дети! - говорит он жестко. - Никакой проверки я делать не позволю. 

И встает. 

И я встаю. 

И чувствую, что за мной встает весь наш многострадальный народ. И говорю веско: 

- А ну-ка, ведите меня к детям! 

- Хорошо, пойдемте, - говорит он спокойно. - Но на меня не надейтесь. Сами определите, где ваши дети. На глаз. 

И приводит он меня в большой зал. В такую огромную спальню. И вижу я там много-много детей. Белобрысых, чернявых, рыжих, разных… Время вечернее. Ложатся спать. Все дети причесаны, сыты, чистые личики, румянец на щечках… Сразу видно, с любовью к ним относятся. 

Стоим мы посреди зала и настоятель говорит мне: 

- Ну, как вы определите, где ваши дети, а где нет? 

Молчу. Не знаю, что ему ответить. А он мне говорит: 

- Если ребенок захочет, мы насильно держать не будем. Обещаю вам. 

И продолжает… просит: 

- Родителей своих они не помнят. Вместо их родителей - мы. Не мучайте их. Оставьте здесь. 

Тут проходит мимо чернявенький, я ему на идише говорю: 

- Как поживаешь, малыш? 

А он мне по-польски отвечает: 

- Здравствуйте, меня зовут Иржи, я вас не понимаю. 

- У всех польские имена, - слышу я голос монаха. - Все говорят только по-польски. Их дом здесь. 

И тут я окончательно понимаю, что ничего сделать не смогу. Что это насилием будет, если я буду искать их, объяснять, уговаривать… Ну даже если я определю, кто наши дети… они же не согласятся ехать! 

- Надо оставить все, как есть, - думаю. - И уходить. 

Вот уже потушили свет. Вот уже все легли. Поворачиваюсь, чтобы идти… 

Смотрю на настоятеля. Он разводит руками. 

Думаю: 

- Ну не в тюрьме же я их оставляю, им здесь хорошо… 

И тут… откуда только все берется?!… впрочем, знаю, откуда!.. Из детства…

Я вдруг спрашиваю настоятеля: 

- А можно я им только один вопрос задам? 

- Можно, - говорит, - задавайте. 

И тогда я набираю воздуха в легкие. И громко, чтобы все слышали, говорю: 

- Слушай, Израиль, Бог наш, Бог един… 

До сих пор мурашки по телу идут, когда это вспоминаю. Вспоминаю, как все стихло… 

Такая тишины наступила!… Гробовая тишина! 

И вдруг у окна приподнялись две головки… а потом у двери еще две… и у прохода одна… 

Приподнялись и смотрят на меня… Смотрят и смотрят… 

И вижу я их глаза - такие большущие, удивленные!… 

И тут спускают они ноги на пол. И вдруг начинают ко мне бежать! 

Как по команде. Со всех сторон. Стучат голыми ножками по полу, и бегут. И так, слету, втыкаются в меня… 

А я плачу, не могу сдержать слезы. Обнимаю их, заливаюсь слезами!… И повторяю все время: 

- Дети, мои дорогие, вот я приехал, ваш папа! Приехал я забрать вас домой!… 

Смолкает старик. Вижу, как дрожит у него подбородок. 

- Не было дома, чтобы не знали мы этой молитвы… - говорит. - Утром и вечером повторяли: "Слушай Израиль, Бог наш, Бог один…" Жила она в сердце… каждого. 

Снова молчит. 

Я не прекращаю съемку. Вижу, это еще не конец. И действительно… он продолжает. 

- Оглядываюсь я, - говорит он, - стоит этот мой настоятель. И так у него голова качается, как у китайского болванчика… И он тоже еле сдерживается, чтобы не завыть. 

И дети вдруг, вижу, разворачиваются к нему. На него смотрят, на меня оглядываются… снова на него… на меня… 

И вдруг начинают к нему пятиться… 

А я молчу. Сказал себе, что буду молчать. И все! Пусть сами решают. 

И тут вдруг настоятель говорит: 

- Дорогие мои дети… Как я счастлив…, - говорит, - что вы возвращаетесь домой. 

Они останавливаются. Вижу, он еле выговаривает слова… 

- Все исчезнет, дети мои, - говорит, - вот увидите! Не будет религий, наций, не будет границ… Ничего… Ничего не будет разъединять нас. - Любовь только останется, - говорит.

И вдруг делает к ним шаг, обнимает их… и улыбается! Улыбается!… 

- Любовь, - она и есть религия, - говорит. - Вот возлюбим мы ближнего, как самого себя… не меньше - не больше - возлюбим!.. Как самого себя!.. вот тогда и раскроется нам, что есть только Любовь. Что Он - Любовь, дети мои! Любовь!.. А мы все…- семья… Весь мир, дети мои… большая семья!… 

И замолкает… 

Дети стоят, молчат. Я молчу. Все мы молчим… 

- А я к вам обязательно приеду! - говорит он. - Обязательно приеду, а как же! Вы только не забывайте нас, там, дома. 

Потом поворачивается и уходит. Спотыкается у выхода, чуть не падает… 

- Так я их и привез сюда, - говорит старик. - Двенадцать мальчиков. Всех мы воспитали в нашем кибуце. Я ими очень гордился. 

Трое погибли в 73-м, в войну "Судного Дня". Тяжелая была война. Йоси сгорел в танке на Синае. Арье и Хаим прямым попаданием… Еще один, Яаков, поженился на Хане… такая была свадьба веселая!… А через три года… в автобусе… в Иерусалиме… это был известный теракт… подорвались. Настоятель приехать не успел… 

После этих слов старик замолчал. Я понял, что съемка закончена. 

Я уехал из этого дома уже поздним вечером. Сын-повар приготовил мне такой ужин, какого я в жизни не ел. Я обещал, что смонтирую очерк и привезу им. 

Назавтра была срочная работа, я завершал свое пребывание на телевидении. Они выжимали из меня последние соки. 

Через неделю я решил просмотреть материал. Вытащил кассету… Пусто… 

Испугался. Стал вертеть туда-сюда, проверил, где только можно, даже поехал к своим ребятам операторам. Подумал, может у меня что-то с головой. 

Одни мне сказали, что забыл включить на запись. Другие, что может быть кассету заклинило. Третьи, что эту камеру JVC надо выкинуть… 

В общем, не снялось ничего… 

Вечером позвонил повару. Долго готовился к разговору… Он выслушал меня. Потом сказал: 

- Знаете, я вам очень благодарен. 

- Вот тебе раз! - думаю. 

А он говорит: 

- За то, что остались, выслушали его… 

А потом вдруг говорит: 

- Отец мой сейчас в больнице. Похоже, что осталось ему несколько дней жизни. Но он лежит тихий, как ребенок, не стонет, не кричит, улыбается… 

*** 

Прошло много лет с тех пор. Честно говоря, потом я слышал много подобных историй о том, как дети вспоминали молитву. Истории были похожи до мельчайших деталей. Я даже подумал грешным делом, что старик все это придумал. Но не давал мне покоя настоятель. 

- Идеалист, утопист, фантаст, - думал я о нем. - Куда там этому миру до любви! А тем более до одной семьи… 

Но не отпускали меня его слова. Пока я не нашел доказательства, что так все и будет. 

Пока не встретил Учителя. 

Семен Винокур

Метки:

Читайте также