Древнерусская еврейка
Фото: Wikipedia
Древнерусская еврейка

В Татьяне Друбич, известной актрисе, прославившейся, благодаря фильму "Сто дней после детства", еще в совсем юные годы, нет ничего специфически "актерского". То есть ни грамма фальши, самолюбования, эгоцентризма. Недаром в свое время она отказалась поступать во ВГИК (хотя ее там ждали) и стала врачом: Татьяна и сейчас возглавляет хоспис. Добывает средства для онкобольных, причем уже обреченных… Интересно, что еще в детстве (как пишет ее бывший муж, режиссер Сергей Соловьев) у Тани был сильный характер: "Она и Анну Каренину сыграла именно что сильной. Такая у нее трактовка: думаю, личная, собственная". 

- Хотела у вас, Таня, такую вещь спросить: Дени Дидро как-то сказал, что, мол, женщина-актриса всегда больше, чем женщина; мужчина-актер, наоборот, - меньше, чем мужчина. Эта мысль кажется вам верной? 

- Как-то это все… на радость женщинам, конечно (смеется). На самом деле, в нашей сегодняшней гендерной неразберихе это утверждение, мне кажется, уже устарело. Давно было сказано… А те актеры-мужчины, с которыми я работала, - настолько выдающиеся личности, что к ним это "больше-меньше" неприменимо. 

- Это я к тому, что женщина, по природе своей гибкая, может в себя много миров вмещать. 

- Ну, разумеется, актриса - это не банкирша, само собой. А что я должна еще-то сказать на это? 

- Нет, ничего, не должны. Говорите так, как чувствуете. Ладно, я с другой стороны заеду: вы как-то в одном интервью сказали, что моменты счастья иногда осознаются с опозданием. Вспомнили, как на съемках своей первой картины, совсем девочкой еще, ехали в кузове грузовика, груженного картошкой. И вместе с картошкой подпрыгивали. Казалось бы, ничего особенного, но это было счастье… Такое только женщина может сказать, мне кажется. 

- Не знаю… Вот человек живет в ожидании счастья, а на самом деле… На самом деле, непосредственно столкнувшись, как я сейчас в хосписе, со смертью, начинаешь понимать цену и счастью, и вообще всему на свете. 

- Перед лицом вечности, так сказать? 

- Именно. Начинаешь воистину понимать, что такое хорошо и что такое плохо. Скажем, мы всегда чем-то и кем-то тяготимся: вот, мол, хорошо бы, чтобы никто не мешал, чтобы остаться одному и писать, там, или читать, размышлять в одиночестве и прочее. В общем, собой заняться. А, находясь в хосписе, видишь, что самое большое несчастье - это недостаток любви и одиночество. Все тяготятся близкими, а перед лицом смерти мы становимся как дети: а дети никогда не хотят одни оставаться… Происходит кардинальная переоценка ценностей и приоритетов. 

- Я и не знала, что вы занимаетесь таким важным делом. Это, наверное, помогает лучше понять жизнь? 

- Трудно сказать. Можно, конечно, свести к трюизму: мол, без понимания смерти не поймешь смысла жизни. Кто-то даже так и озаглавил интервью со мной. Конечно, отчасти эта банальность правдива: это знание меня со многим в жизни примиряет… Но вот что странно: порой разговариваешь с благополучными, умными, вроде бы, образованными людьми, и видишь, насколько они не понимают сути жизни, как скользят по ее поверхности, вязнут в мелочах и тщеславии, не осознавая, что всего этого завтра просто не будет… И вот тогда, когда это случается, и приговор вынесен, в преддверии смерти человек начинает проживать свою жизнь как на быстрой прокрутке: стремительно, лихорадочно соображая: что это было? Что я успел сделать? Не напрасно ли жил? Это прямо какой-то кинематографический сюжет: стремительная жизнь, полноценная и обдуманная, перед самым концом. Когда ты смотришь на жизнь с этой колокольни, пусть трагической, это дает большую фору… Вот чему меня, в частности, хоспис научил. 

- Эта та самая отправная точка, с которой вы сейчас и себя видите, и все остальное? 

- Да, можно и так сказать. Тот самый ракурс… Особенно когда это с детьми случается… И тут никакая философия - что, мол, смерти нет, и все вновь возродится - не спасает. Один мальчик у нас умирал, и у него одно-единственное желание было: чтобы к нему пришел режиссер, сыграл с ним что-то… И я сделала с ним отрывок. 

- Таня, мы говорим о смерти, а мне кажется, что вы очень живой человек. Не приходится, между прочим, выискивать темы, как с иными актрисами, - чтобы они выглядели значительнее. Вообще-то я не переношу пустых разговоров. 

- Ну отчего так строго-то? (смеется) Нормально: женский разговор - как на пляже, к примеру. О том о сем… 

- Хотела спросить о вашей семье. Прочла, что вы рано потеряли отца, и это стало для вас большим ударом. Вы вообще выросли в благополучной - в смысле любви, а не обеспеченности - семье? Окруженная любовью? 

- Меня очень любили. Мама жива, слава Б-гу. Нас было у нее трое, и все любили друг друга, что правда то правда. 

- К вашей ранней карьере актрисы они отнеслись, наверное, скептически? 

- Да уж. Я их планы сорвала как будто. 

- Но вы же потом отказались во ВГИК поступать и пошли в медицинский? 

- Да, так что их разочарование было временным (смеется). Ну а потом, когда уже моя дочь Аня подросла, я тоже мечтала, чтобы она поступила в медицинский. Но Аня, в отличие от меня, выбрала совсем другую профессию. 

- Мне рассказывали, что вы много сил положили на воспитание дочери, и результат превзошел все ожидания: Аня ведь композитор? 

- Можно я "попиарю" свою Аню? Это будет опубликовано? 

- Слово даю. Пиарьте Аню. 

- Аня сейчас написала потрясающую музыку: "Кадиш". У ее мужа умерла мама, изумительная женщина. И Аня сочинила поминальную еврейскую молитву, действительно потрясающую: говорю не только как ее мать. 

- Да, в хвастовстве вы не замечены: я давно за вами наблюдаю. 

- Так вот, для профессиональной записи этой музыки нужны деньги: Аня у меня брать не хочет, говорит, что соберет на краудфандинговой платформе. 

- Это вы "выковали" в ней такой характер? 

- На самом деле, вот у меня где это материнство! Музыка, спорт, бесконечные поездки по Москве к педагогам - и все это в слякоть, в холод, по пробкам… Но мне-таки повезло: я поливала тот цветок, который рос и все же вырос. А бывает, что родители стараются-стараются, поливают- поливают, а ничего не вырастает. И это не их вина, так складывается… Насчет Ани я даже не знаю: может быть, не старалась бы я, все равно бы все получилось… 

- Ну, а ваш характер и ум, наверное, в определенной степени Сергей Соловьев "выковал"? Ведь вы с ним с раннего возраста, а человек он умный? 

- Сережа и вправду мне многое дал, и, главное, не давил: дал остаться самой собой. А то, знаете, бывает иногда такое: страшное давление. Муж, скажем, жену-мусульманку вынуждает креститься… 

- А вас, еврейку, Сергей не вынуждал креститься? 

- Вы же сами говорите, что он умный! Нет, я не крещеная. 

- Вы идентифицируете себя с еврейством? 

- Я, конечно, чувствую себя частью этого народа, своего народа, точнее сказать. Правда, эти ощущения - такие как бы потаенные, трудно объяснить на словах. Помните, у поэта Смелякова: "Древнерусский еврей" - это и обо мне. И когда я нахожу научные подтверждения своим чувствам национального, родственного, то очень радуюсь… Правда, моя поездка в Израиль была неудачной: то ли погода была плохая, то ли еще что-то… 

- Не ощутили "толчка", зова крови, скажем? 

- Я, если честно, была в ужасе: какая судьба постигла тех, кто уехал, - моих друзей и знакомых: здесь они были всем, там стали никем. Доктора наук работали уборщиками… 

- А некоторые русскоязычные писатели там состоялись, целая когорта есть таких: Эли Люксембург, Аркадий Красильщиков, Дина Рубина, Александр Каневский… 

- Да, эмиграция непредсказуема… Должно повезти… 

- Вы думаете, что "толчка узнавания" в Израиле у вас не возникло еще и потому, что вы человек русской или, так сказать, советской культуры? 

- А почему меня тогда настигает узнавание и даже трепет, когда я читаю Башевиса-Зингера? 

- Ну, уж если и меня настигает узнавание и трепет - настолько он прекрасен!.. 

- Да, что-то запредельное. На редкость гениально просто. 

- Таня, такой вопрос: только не смущайтесь. Вы ведь, снявшись в "Ста днях после детства", стали как бы "иконой стиля", воплощением юной красоты, эстетическим эталоном. Многие подростки ломались на этом: жизнь буквально шла под откос, ранняя слава ломала… 

- А! "И что есть красота, и почему ее обожествляют люди? Сосуд она, в котором пустота, или огонь, мерцающий в сосуде?" - как Заболоцкий писал. Ерунда это все… Не чувствовала я себя "эталоном" и тогда… Того поклонения и ажиотажа, о котором вы говорите, - то ли не было, то ли я его не заметила (смеется). Вы знаете, у меня дома долгое время даже зеркала не было. Не моя тема: красота там, все такое… Скучно мне про это даже думать… 

- Однако и Соловьев в вас влюбился, и Анну Каренину вас позвали играть: я понимаю, что не только за красоту, но ведь и за нее тоже. Красота для актрисы - инструмент, разве нет? 

- Я, между прочим, не рвалась Анну играть. Это сложно - тем более с Янковским, а он великий. Я-то осознавала, что ставлю себя под высоковольтное напряжение и меня может ударить "током". В ходе работы, а мы снимали долго, почти 10 лет, не всякая актриса такое выдержит, я поняла про Сережу больше, чем за всю предыдущую жизнь. 

- Потому что "Анна Каренина" не только один из самых совершенных романов за всю историю литературы, но и потому, что он "про нас про всех"? 

- Да, и он дает возможность множества интерпретаций. Скажем, у меня такая: недаром и Вронский, и Каренин носят одно и то же имя. 

- Ипостаси одного и того же мужчины? 

- Да, я так думаю. 

- Ничего, если я кое-что скажу, Таня? 

- Валяйте (смеется). 

- Янковский, конечно, всех вас переиграл там… 

- Совершенно верно! Мы все подстраивались под него. 

- Он настолько хорош, что даже непонятно, зачем вы его бросили. 

- И хорошо, что непонятно (смеется). По моей версии, Анна любит своего мужа. А во Вронском видит молодого Каренина: потому они оба и Алексеи… 

- И последний вопрос. В продолжение темы хосписа: что он для вас значит, кроме понимания жизни и смерти? В социальном плане, не в философском? 

- Это мое личное сопротивление. 

- Спасибо. 

Беседовала Диляра Тасбулатова

counter
Comments system Cackle
Загрузка...